black_marya: (нос)


Этим танце-мультиком хотелось поделиться и просто так, но особенно почитав комментарии:Read more... )
black_marya: (нос)
Люблю я юмористические карты, а эта на удивление симпатичная, хотя и датируется временем Первой Мировой войны. Автор карты - голландский карикатурист Louis Raemaekers (1869-1956).

Хотя у любого, кто видел подобные карты этого периода, не возникнет сомнений в сдержанности художника, определенно, он выражал антигерманские настроения, и под нажимом Германии был привлечен к суду (и оправдан присяжными), так как его творчество представляло угрозу для нейтралитета Нидерландов. Вскоре после этого карикатурист был вынужден перебраться в Великобританию, где публиковался в Times, издал альбом своих работ (Raemaekers Cartoon History of the War) и устраивал выставки.



Легенда переводится примерно так: Приют Безумцев (старая песня на новый лад)
black_marya: (лис)
Не собиралась я анализировать, почему мне таким скучным показался "Облачный атлас", но подвернулись мне в сети эти две картинки, и все стало так очевидно! Ну не люблю я назидательности, особенно когда она маскируется в большой объем текста и всяческие красивости... потому как вдвойне обидно, что я еще не так мудра, как старик Толкиен, и не всегда могу распознать аллегорию сразу.



black_marya: (задумчиво так)
Не могу отделаться от странной ассоциации - фильм "Кояанискатси" остро напоминает книги Орсона Карда из серии про  Эндера. Наверное, в таком взгляде - взгляде, кинематографически выделяющем и создающем дихтомии... свое и чуждое, большое и малое, общее и частное... каждую из которых человечество пытается как вместить в себе, так и преодолеть; - взгляде, беллитристически выписыващем и сближающем протвоположности к единому,  - есть нечто истинное... И все же смотреть так - долго - тягостно, и кружится голова... (Кояанискатси (ko.yaa.nis.qatsi) на языке индейцев хопи означает: 1. сумасшедшая жизнь; 2. жизнь в беспорядке; 3. жизнь вне равновесия; 4. разрушение жизни; 5. состояние жизни, которое диктует новые условия существования).  А ведь между этими крайностями прорастает прекрасное, игнорируемое социальным философом, не общее, а частное, дивное и хрупкое, которое нельзя не заметить, пока взлядываешься в свет и тьму.
black_marya: (читаю)
Роман Джейми О'Нила, как хорошее вино, я долго выдерживала на полке. Этот густой язык сложен для восприятия: дублинский слэнг, внутренний монолог героев, склонность автора скорее к аллюзиям на реалии, чем прямому описанию.

But it’s odd the way these things go: it’s not the reader you need to convince, but yourself. When I was sure I was comfortable with some aspect – street furniture for instance – I was happy to write nothing about it. After all, who walks along a street noticing the postbox? The danger of too much period detail is that your characters drown in it: the universality of emotions is lost, and your book becomes merely an historical fiction. But I needed to be sure I knew enough, in order to leave most of it out.

И все же буквально с первого же абзаца терпким послевкусием остается почти стихотворный ритм прозы:

Grey morning dulled the bay. Banks of clouds, Howth just one more bank, rolled to sea, where other Howths grumbled to greet them. Swollen spumeless tide. Heads that bobbed like floating gulls and gulls that floating bobbed like heads. Two heads. At swim, two boys...

- чувство влюбленности в родные места, а речь героев удивительно ярко вычерчивает характеры.
For me, the sounds of words, their rhythm in a phrase, can advance a plot, reveal a character, as readily as the dullest meaning.
Думаю, если перечитать, будет только вкуснее.

Роман, конечно, исторический, уже потому что он посвящен Ирландии 1915-1916 годов, периода, полного подспудной жизнью. И все же он не исторический - в нем практически нет исторической перспективы, зато равновесно с большими событиями, очень жизненно, нас занимают, на первый взгляд, незначительные, частные происшествия, разговоры, обещания, мечты. Море. Острова. Знаки.

И в общем-то близкая мне идея того, что любовь к отчизне, и в том числе стремление отстоять ее самостояние с оружием в руках, вырастает из таких частностей, как улыбка любимого человека, или воскресное утро, проведенное за плаванием. Пожалуй, только, слишком уж явно прописанная в концовке романа.

(The whole notion is that two boys, in their friendship and their love, would discover their own country - a country, in the end, that would be worthy of their fighting for it).

И, конечно же, его нужно бы перечитать, и перечитать со словарем, что я, конечно, заленюсь сделать - читать роман нужно так же, как он писался и задумывался:

Ten years I worked at that hospital, the ten years it took to write At Swim. Like a good lover, that novel provoked me, angered me, it left me despairing at times – but it never bored me, the writing of it. I loved the research, learning new words, new facts, learning how to research even (seven years before I hit upon a newspaper library!) Much of writing, of course, is avoiding the page, and research can become the surest form of pencil-sharpening.
Then again, I have a love for words.  I remember my delight in finding the word ‘tarse’ – the OED defines it as ‘penis’ and records its last outing in the 1700s. A fool loses his readers in arcane words, but the formulation ‘by arse or by tarse’ was too good to let pass.
black_marya: (ромашки)

У нас в университете нонче была выставка детских рисунков - я пробегала мимо, замотанная, по делам, но зависла на пол часа и пришла несообразно счастливая, с улыбкой до ушей и восторженными словоизлияниями.

Было это примерно так...


Романов Дмитрий, 11 лет, Чапаев

Read more... )
black_marya: (читаю)
Ursula K. Le Guin
... )
In her retelling, Byatt puts the story to two uses: one is to make it parallel a child's experience of war; the other, to make it a parable of the uncontrolled human behaviour that is destroying life on Earth. Though the story is powerful enough to carry a very heavy load of interpretation, this double use of it is not, I think, entirely successful.

... )
Courageously, Byatt gives us much of the Norse cosmogony in terms of what science - geology, oceanography, biology - has told us about the origins and complexity of Earth and life. Yggdrasil, the World-Tree of the myth, is shown as the growing web of life itself: a grand metaphor that reveals the richness hidden in the spare language of science. But the language of myth is also spare. Byatt expands it into torrents of lush and dazzling prose. The pace is that of film, rushing through marvels. Though I miss the austerity that leaves visualisation to the imagination of the reader, this insistent brilliance might be just the thing to catch readers used to being shown everything in colour.

To compare the doomward behaviour of the Norse gods with the dire direction of modern civilisation is almost inevitable. We are Odin who half-blinded himself to win his wisdom; we are Loki the shape-shifter and mischief-maker who does stupid things simply because he can; we are the warmakers who will never make peace, the greedy near-immortals who think they can feast off golden plates forever and never pay the price. Fenris the Wolf howls at the edge of our world, and we do not listen.Read more... )
black_marya: (читаю)
Название этой книги Кэрол Берч обманчиво. Я ожидала что-то в духе "Воды слонам" Сары Груэн. Викторианская Англия, зверинец, экспедиции в поисках новых зверей.

Нет, все это есть. И Викторианский Лондон описан бесподобно, со всем его зловонием, будничностью, женскими судьбами, вписанными в узкие рамки нищеты и необходимости так или иначе заработать кусок хлеба. Где-то рядом живет беспокойной жизнью порт и где-то незримо присутствует море, маня в даль мальчишек и мужчин, дыша солеными ветрами. Здесь есть одновременно и узость и широта горизонта: загроможденные предметами лавки, заморские звери, слухи о драконе Комодских островов. В портовом районе - все рядом, все смешано. Сама история - второе рождение героя, Джаффи Брауна - начинается, когда он, еще мальчишка, встретился лицом к лицу с тигром на Рэтклифф-хайвэй. Видение поэтическое, мистическое. "Тигр, о тигр, светло горящий в глубине полночной чащи..." (И документально подтвержденный случай).

Звери в романе, мне кажется, - как маргиналии на карте или старшие арканы в таро - предвестники судьбы, аллегории стихий, знаки смерти. Struck between a mad God and merciless nature? What a game.

Книга, и судьба героев - жестока. Но мистика и поэзия остаются до самого конца, не делая ее милосерднее. Только притягательнее. Так жестоко и бесконечно притягательно море, которое шумит и зовет в него вернуться.

UPD )
black_marya: (читаю)
Постмодернисткий роман, в котором контексты и образы прочитываются на 100% - это совершенно непередаваемое ощущение. Странное. Видна и вся творческая кухня писателя, и вся изнанка романа, словно вышивка с изнаночной стороны, мгновенно прочитываются имена и тайные смыслы. Отдельно странно, что знакомая и любимая с детства сказка о Марье Моревне рассказывается на английском языке... И та радость новизны, которую Катерина Валенте вкладывает в обыденные вещи - клейстер, банки, горчичники, маринованные огурчики... конечно же, водку и икру...  Насыщенность простыми и понятными вещами, описанными с таким восторгом и энциклопедической точностью, выводит повествование на грань анекдотического... Впрочем, когда экспозиция, вводящая столь любовно в столь знакомый контекст, завершается, вышивка становится гуще, фантазия - безудержнее, и сказка становится полнокровной и живой. Уже не старательно русской, а запредельной. Контекст затмевается новым видением и новыми смыслами. И город Кощея, и его смерть по-настоящему живые. Как и сам Кощей. Если не прочтете роман, не поверите, каким трогательно, мучительно живым и притягательным...

black_marya: (чюрленис)
С чего начать? Со степи, забайкальской степи 1945 года.

"Предрассветная степь лежала перед ним, безмолвно обещая множество путей, маня сделать шаг, раствориться в ней, стать полынью. Воздух был неподвижен, как скорбь, как утрата близкого человека или как великий артист, которому не нужны жесты, чтобы выразить самые глубокие чувства."

Степь задает ритм романа: "она, естественно, предполагает длинные, синтаксически развернутые конструкции, историческую фактуру и линейность повествования". Степь кажется, мерещится, манит, обманывает. Это и детские игры "в войну", "поиски Гитлера", волчонок, которого мальчишка выдает за щенка, жаворонок, которым он мечтает стать, погибнув на войне, загадка шахты, в которой умирают один за другим пленные японцы, запрятанная где-то контрабандная водка, поджидающая смерть, обереги ушедших с нажитых мест бурят, память, ненависть неотличимая от любви.

Степь как необъятное пространство и пустота империи, которое каждый человек заполняет чем-то своим... "В романе ведь империи как таковые отсутствуют. Мимо станции идут эшелоны на какую-то далекую войну…
Но эти двое — русский мальчишка и пожилой японский военнопленный врач — они выброшены из своих имперских систем. Им нужно их чем-то замещать, понимаете? "

Роман в общем-то краток. Нет, точнее, он сокращен. Поначалу роман задумывался как "эпос в шолоховском стиле", и это ощущение о него сохраняется. Язык то лиричен, то обыденно груб. Герои, показанные глазами десятилетнего мальчишки, немножко "ненастоящие", как все взрослые в восприятии детей. Тем не менее все характеры и секреты прочитываются безусловно. После, на вырост.

Именно в этом простодушном "на вырост" и заключена сила романа, который в общем-то говорит о человеке и империи. Русском мальчишке и японском самурае. "Поиски национальной самоидентификации, возрождение — давайте назовем его так — имперского мышления очевидно предполагают некую внутреннюю агрессию. Интеллектуальную агрессию в том числе. И самая сильная по агрессивности тема — это, конечно, тема войны. Попытка исследования войны (по крайней мере у меня) есть явный отклик на то, что происходит сейчас с Россией. Она усиливается."

И пусть к империям я отношусь равнодушно, роман достойный.
black_marya: (чюрленис)
Ой, я, кажется, поняла, почему не люблю богословие и философию, но так люблю романы, играющие в богословие и философию... Буджолд, Баркера, Толкиена, Ле Гуин, Валенте, "Мост короля Людовика Святого", Моэма... Религия в художественной литературе всегда глубоко личная, переосмысленная. Я верю, что она и должна быть такой, личной, а не универсальной.
black_marya: (читаю)
...thank you to the anonymous student who once turned in a very bad poem about the priest-king in the East, and caused me to say to an empty office: Prester John deserves better.

Катерина Валенте удивительно соразмерна легенде о Пресвитере Иоанне, которую она собирает и раскладывает, как пасьянс или гадание. Как вы поверите, так вы и прочтете. Роман полон и средневековой любви к книге... или любви к средневековой книге? Он - словно ожившие маргиналии...

 
И не просто ожившие, живые... с нечеловеческими лицами, обычаями, судьбами. Но с человеческими сердцами, способными на любовь и страдание. И бессмертие.

Знакомые и неузнаваемые мотивы...

Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. ...А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше.

Love is hungry and severe. Love is not unselfish or bashful or servile or gentle. Love demands everything. Love is not serene, and it keeps no records. Love sometimes gives up, loses faith, even hope, and it cannot endure everything. Love, sometimes, ends. But its memory lasts forever, and forever it may come again. Love is not a mountain, it is a wheel. No harsher praxis exists in this world. There are three things that will beggar the heart and make it crawl—faith, hope, and love—and the cruelest of these is love.

Read more... )
black_marya: (читаю)
Эко взялся здесь за фундаментальную критику постмодернизма, литературного направления и философии, сделавшего имя ему самому. На первый взгляд шестой роман 79-летнего писателя повторяет его прежние достижения. Как и в «Маятнике Фуко», основа интриги — параллельная история (только на место тамплиеров подставлены евреи); как и в «Имени розы», сюжет крутится вокруг мифического текста; как и в «Острове накануне», герой тщетно пытается проникнуть во вчерашний день; как и в «Таинственном пламени царицы Лоаны», он сражается с амнезией; как и в «Баудолино», судьба фиктивного фантазера вписана в подлинную хронику. Основные козыри Эко — отличное чувство юмора и впечатляющая эрудиция — тоже при нем. Существенное отличие новой книги от всех прежних в том, с какой ошеломляющей трезвостью писатель демонстрирует и разоблачает механизмы литературной спекуляции, на глазах превращая то, что нам казалось Историей, в глобальный мираж. Эко хоронит иллюзии одну за другой, и понемногу обретает смысл безнадежно-саркастический заголовок его книги.

23 года назад в «Маятнике Фуко» Эко, как ему казалось, забил последние гвозди в гроб теорий заговора: он показал, как опасны игры разума, порождающие чудовищ пострашнее тех, что происходят из снов. Однако и упоительность этих игр автору была очевидна. С тех пор религиозный фундаментализм стал главной головной болью человечества, Дэн Браун вышел в самые популярные писатели всех времен и народов, давно предсказанное «новое Средневековье» наконец-то наступило. Именно в этот момент медиевист Эко перестал погружаться в средневековые фантазмы, обратив взгляд на современность, — и дал ответ на важнейший вопрос, будоражащий мир в течение последнего полувека: если прогресс действительно существует, то как одни люди смогли организовать, а другие допустить Холокост? В поисках этого ответа писатель проводит впечатляющий сеанс психоанализа современного человека — недаром среди героев книги фигурирует некий доктор Фройд (путая правописание фамилий, теряющий память рассказчик получает моральное право на отступления от исторической правды).

Фантомы на страницах «Пражского кладбища» оживают, обретая плоть, реальность под их напором скукоживается и тает, будто шагреневая кожа. В романе об антисемитизме нет ни единого еврея, даже эпизодического. Только вымышленные враги, позволяющие человеку пестовать собственную слепоту и не замечать собственных пороков и слабостей. Выходит, Гегель ошибался: трагическая история не повторяется как фарс. Дело обстоит гораздо хуже: она всегда являлась фарсом — и именно потому никогда не перестанет быть трагедией.

www.novayagazeta.ru/data/2011/065/28.html
black_marya: (Default)
Клайв Баркер где-то сказал, что старательно затушевывает в своих романах делали, которые можно назвать "реквизитом": например, какие сигареты курят герои, какой алкаголь закладывают за воротник, отсылки и цитаты из фильмов и т.д. Такие постмодернисткие штучки, по его мнению, попытка "застенографировать переживания". Это делает и подробности и детали "одноразовыми". Это как описать Мадам Бовари через то, какие сигареты она курила, какими духами душилась и пр. Описанная таким образом, она не будет потрясающим, загадочным литературным персонажем и очень скоро морально устареет...

Собственно, именно этим мне так не нравится современная русская литература. Хотя, надо признать, отчасти именно поэтому же интересна иностранная проза - в ней можно прочесть обыденность другой страны.

Мне кажется, что и вся постмодернистская литература за редкими исключениями - пример не кропотливой работы и талантливой стилизации, а именно творческого бессилия и лени авторов.
black_marya: (ромашки)
Как здорово в детстве было с папой ходить за водой! Он всегда рассказывал чудесные байки... Эта, кажется, именно байка:

Dear Mr. Clements,

As far as we know, there is no truth to this story. Edison did not have this device at either his West Orange lab or nearby home, Glenmont. Nor have I ever heard of this at his Menlo Park lab. I am less certain about his winter home in Fort Myers, Florida, but you might want to contact them to verify. The winter home is run as a museum by the city of Fort Myers.

Sincerely,
Leonard DeGraaf
Archivist
Edison National Historic Site
National Park Service


Но я все рано ее нежно люблю и, кажется, не я одна. Легенда гласит, что у Томаса Эдисона к входной калитке был присоединен водяной насос для колодца. Гостей к нему ходило много, и все недоумевали, почему у великого изобретателя такая дурацкая, туго открывающаяся калитка.
black_marya: (человеческое лицо)
Очередная книга Баркера про море снов, отступив, оставила мне сломанную игрушку - странный вопрос: что же снится России?

Из стародавнего интервью Клайва Баркера: "Я хотел в "Книгах Искусств" сказать об Америке нечто такое, что мне, надеюсь, удалось рассказать об Англии в "Сотканном мире. Если в двух словах, книга - о Голливуде, сексе и Армагеддоне".
("Succinctly put, it's about Hollywood, sex and Armageddon. I wanted to do for America with 'The Art' what I hope I accomplished by setting 'Weaveworld' in England.")

Возможно поэтому, многое в книге показалось... чуждым мне. Начиная с псевдоидиллических декораций романа - маленький городок, американская мечта, налаженный быт, мелочная религиозность, - и заканчивая самой идеей Армагеддона. Собственно говоря, мне кажется, именно эта антитеза определяет мифологическую суть Америки. Не случайно, американцы снимают все новые и новые фильмы-катастрофы, а в остальном мире этот жанр не распространен и вовсе не потому, что требует огромного бюджета. Просто для европейского (и российского) сознания идея Армагеддона не является болевой... Я, конечно, плохой судья, так как это все - очень и очень не мой жанр, но единственный европейский роман об Армагеддоне, который я читала - это "Благие предзнаменования" Пратчетта и Геймана... что, собственно говоря, само по себе очень значимо - ведь это фарс.

Тема налаженности и скуки жизни, возможно, ближе европейцам, чем нам, но все же - другой полюс, а следовательно и вся мифотворческая динамика иная. Мне кажется, европейская антитеза - это рационализм и непознаваемое: хаос, бессознательное, фанатизм, безумие, эскапизм. Вот поэтому Америка - родина научной фантастики, а Англия - фэнтези.

Так что же снится России, какие ключи питают ее мифотворчество? Из полузабытых Стругацких, Бесов, Капитанской дочки и собственных страхов я сложила такую антитезу: обыденный деспотизм, маленькие человечки и бесовское начало русского бунта. И тот и другой полюс связывает одно - потеря смысла жизни.
black_marya: (Default)
Началом и предысторией этого события занимались многие, и среди них – один из самых блестящих умов современности – знаменитый итальянский писатель и культуролог Умберто Эко.

Read more... )
black_marya: (человеческое лицо)


На днях вышел в свет новый роман Умберто Эко "Пражское кладбище". Книга объемом 528 страниц издана огромным для Италии тиражом в 200 тысяч экземпляров.

Вот что удалось накопать про книгу в сети )

Profile

black_marya: (Default)
black_marya

September 2013

M T W T F S S
       1
234 5 678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

  • Style: Delicate for Ciel by nornoriel

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 26th, 2017 04:42 pm
Powered by Dreamwidth Studios