black_marya: (читаю)
Ask Jordan why he chooses some subjects for novels and others for film and there's much shuffling of cigarettes. "Films gave me an opportunity to write stories which are nothing to do with myself, that deal with melodrama and dramatic tension, all those things that Joyce and Beckett threw out of the novel. "With a book you're dealing with your own internal life much more. When I write fiction there's a certain fidelity to language that I have to adopt, or else I feel I'm cheating or telling a lie. There's a tremendous satisfaction in doing that."

"I was always pretty obsessed with the cinema, you know. The Past is a book that's almost crippled by the ideas of cinema. It starts with a photograph and is about a photographer. The entire book is composed with visual descriptions, it really is. I feltI was trying to push this form somewhere it didn't want to go. So I began to make films after that."

"And the basic drift behind the novel is of a narrator who's trying to find the reality of his upbringing, you know, of his parentage. But yet it's all done through a series. It's a whole host of visual images, you know. And the central, the kind of most enigmatic, character in this novel is a photographer. And so the whole book almost is - adamantly refuses to admit any kind of element into his narrative that is not heard or described or can be photographed. So, in a way, when I finished this book I felt, look, I'm so obsessed with visual imagery that I thought I would, you know, explore the possibility of making films."

"... I kind of regard them as the same thing. And it's hard to explain that to people. They don't quite understand why, you know, how you can work in such a visual medium and how you can also work with words. But it's the way I've developed really. And I just don't see any real difference in the creative instinct, in the imagining or the dreaming up of the particular piece of work."
black_marya: (человеческое лицо)
It was important that everything [in Mister B. Gone] be contained within the words. In fact at one point somebody suggested I do some illustrations, and I said, 'Christ, no. Absolutely not!' This is about characters who live in our imaginations, conjured through these words. I don't want to do anything that could compromise that conjuring... [It's] exactly the opposite of Abarat. This is a book about 'The Word'. Where 'The Word' comes from; where 'The Word' goes; what 'The Word' can achieve; and what 'The Word' can fail to do.
It's a completely different kind of writing from third-person, because when you're constructing a narrative that way, it's a different kind of language you're using. Botch's language is particular to himself. He's not one for highfalutin terms. He speaks in basic, short sentences. The kind of language I used in Imajica, for instance, which was long sentences with many clauses in them and lengthy, dense paragraphs, was totally unwanted here. What I needed was Botch's simple, demonic voice.
I wrote it in a sort of madness. Once I started, I couldn't stop. It was strange, it was very strange. I even suspended painting for a while, which I haven't done for a long time and was not good for me physically. I actually keep fit by painting four hours a day. And it wasn't good to suspend that. But Jakabok, dammit, called me back to the page. Even when I was weary, I couldn't shut him up; he was there in my head. I knew what the next sentence was, always, always...

Увы, книга оказалась "не моя", прежде всего по стилистике, наверное... но я сознательно не стала погружаться в нее с головой, что лишило голос рассказчика его притягательной, демонической силы и власти напугать, ранить, заставить задуматься.
black_marya: (читаю)
Роман Джейми О'Нила, как хорошее вино, я долго выдерживала на полке. Этот густой язык сложен для восприятия: дублинский слэнг, внутренний монолог героев, склонность автора скорее к аллюзиям на реалии, чем прямому описанию.

But it’s odd the way these things go: it’s not the reader you need to convince, but yourself. When I was sure I was comfortable with some aspect – street furniture for instance – I was happy to write nothing about it. After all, who walks along a street noticing the postbox? The danger of too much period detail is that your characters drown in it: the universality of emotions is lost, and your book becomes merely an historical fiction. But I needed to be sure I knew enough, in order to leave most of it out.

И все же буквально с первого же абзаца терпким послевкусием остается почти стихотворный ритм прозы:

Grey morning dulled the bay. Banks of clouds, Howth just one more bank, rolled to sea, where other Howths grumbled to greet them. Swollen spumeless tide. Heads that bobbed like floating gulls and gulls that floating bobbed like heads. Two heads. At swim, two boys...

- чувство влюбленности в родные места, а речь героев удивительно ярко вычерчивает характеры.
For me, the sounds of words, their rhythm in a phrase, can advance a plot, reveal a character, as readily as the dullest meaning.
Думаю, если перечитать, будет только вкуснее.

Роман, конечно, исторический, уже потому что он посвящен Ирландии 1915-1916 годов, периода, полного подспудной жизнью. И все же он не исторический - в нем практически нет исторической перспективы, зато равновесно с большими событиями, очень жизненно, нас занимают, на первый взгляд, незначительные, частные происшествия, разговоры, обещания, мечты. Море. Острова. Знаки.

И в общем-то близкая мне идея того, что любовь к отчизне, и в том числе стремление отстоять ее самостояние с оружием в руках, вырастает из таких частностей, как улыбка любимого человека, или воскресное утро, проведенное за плаванием. Пожалуй, только, слишком уж явно прописанная в концовке романа.

(The whole notion is that two boys, in their friendship and their love, would discover their own country - a country, in the end, that would be worthy of their fighting for it).

И, конечно же, его нужно бы перечитать, и перечитать со словарем, что я, конечно, заленюсь сделать - читать роман нужно так же, как он писался и задумывался:

Ten years I worked at that hospital, the ten years it took to write At Swim. Like a good lover, that novel provoked me, angered me, it left me despairing at times – but it never bored me, the writing of it. I loved the research, learning new words, new facts, learning how to research even (seven years before I hit upon a newspaper library!) Much of writing, of course, is avoiding the page, and research can become the surest form of pencil-sharpening.
Then again, I have a love for words.  I remember my delight in finding the word ‘tarse’ – the OED defines it as ‘penis’ and records its last outing in the 1700s. A fool loses his readers in arcane words, but the formulation ‘by arse or by tarse’ was too good to let pass.
black_marya: (Default)
What is the secret of the explosive and worldwide success of the Harry Potter books? Why do they satisfy children and - a much harder question - why do so many adults read them? I think part of the answer to the first question is that they are written from inside a child's-eye view, with a sure instinct for childish psychology. But then how do we answer the second question? Surely one precludes the other.

The easy question first. Freud described what he called the 'family romance,' in which a young child, dissatisfied with its ordinary home and parents, invents a fairy tale in which it is secretly of noble origin, and may even be marked out as a hero who is destined to save the world. In J. K. Rowling's books, Harry is the orphaned child of wizards who were murdered trying to save his life. He lives, for unconvincingly explained reasons, with his aunt and uncle, the truly dreadful Dursleys, who represent, I believe, his real 'real' family, and are depicted with a relentless, gleeful, overdone venom. The Dursleys are his true enemy. When he arrives at wizarding school, he moves into a world where everyone, good and evil, recognizes his importance, and tries either to protect or destroy him.

Read more... )
black_marya: (кофе)
Люблю я все-таки Нила Геймана, есть в нем и умелое ехидство и при этом нотка честности. И примерно в те же 13 лет я думала где-то так же...

I came to the conclusion that Lord of the Rings was, most probably, the best book that ever could be written, which put me in something of a quandary. I wanted to be a writer when I grew up. (That’s not true: I wanted to be a writer then.) And I wanted to write The Lord of the Rings. The problem was that it had already been written.

Почитать целиком.
black_marya: (читаю)
Ursula K. Le Guin
... )
In her retelling, Byatt puts the story to two uses: one is to make it parallel a child's experience of war; the other, to make it a parable of the uncontrolled human behaviour that is destroying life on Earth. Though the story is powerful enough to carry a very heavy load of interpretation, this double use of it is not, I think, entirely successful.

... )
Courageously, Byatt gives us much of the Norse cosmogony in terms of what science - geology, oceanography, biology - has told us about the origins and complexity of Earth and life. Yggdrasil, the World-Tree of the myth, is shown as the growing web of life itself: a grand metaphor that reveals the richness hidden in the spare language of science. But the language of myth is also spare. Byatt expands it into torrents of lush and dazzling prose. The pace is that of film, rushing through marvels. Though I miss the austerity that leaves visualisation to the imagination of the reader, this insistent brilliance might be just the thing to catch readers used to being shown everything in colour.

To compare the doomward behaviour of the Norse gods with the dire direction of modern civilisation is almost inevitable. We are Odin who half-blinded himself to win his wisdom; we are Loki the shape-shifter and mischief-maker who does stupid things simply because he can; we are the warmakers who will never make peace, the greedy near-immortals who think they can feast off golden plates forever and never pay the price. Fenris the Wolf howls at the edge of our world, and we do not listen.Read more... )
black_marya: (чюрленис)
С чего начать? Со степи, забайкальской степи 1945 года.

"Предрассветная степь лежала перед ним, безмолвно обещая множество путей, маня сделать шаг, раствориться в ней, стать полынью. Воздух был неподвижен, как скорбь, как утрата близкого человека или как великий артист, которому не нужны жесты, чтобы выразить самые глубокие чувства."

Степь задает ритм романа: "она, естественно, предполагает длинные, синтаксически развернутые конструкции, историческую фактуру и линейность повествования". Степь кажется, мерещится, манит, обманывает. Это и детские игры "в войну", "поиски Гитлера", волчонок, которого мальчишка выдает за щенка, жаворонок, которым он мечтает стать, погибнув на войне, загадка шахты, в которой умирают один за другим пленные японцы, запрятанная где-то контрабандная водка, поджидающая смерть, обереги ушедших с нажитых мест бурят, память, ненависть неотличимая от любви.

Степь как необъятное пространство и пустота империи, которое каждый человек заполняет чем-то своим... "В романе ведь империи как таковые отсутствуют. Мимо станции идут эшелоны на какую-то далекую войну…
Но эти двое — русский мальчишка и пожилой японский военнопленный врач — они выброшены из своих имперских систем. Им нужно их чем-то замещать, понимаете? "

Роман в общем-то краток. Нет, точнее, он сокращен. Поначалу роман задумывался как "эпос в шолоховском стиле", и это ощущение о него сохраняется. Язык то лиричен, то обыденно груб. Герои, показанные глазами десятилетнего мальчишки, немножко "ненастоящие", как все взрослые в восприятии детей. Тем не менее все характеры и секреты прочитываются безусловно. После, на вырост.

Именно в этом простодушном "на вырост" и заключена сила романа, который в общем-то говорит о человеке и империи. Русском мальчишке и японском самурае. "Поиски национальной самоидентификации, возрождение — давайте назовем его так — имперского мышления очевидно предполагают некую внутреннюю агрессию. Интеллектуальную агрессию в том числе. И самая сильная по агрессивности тема — это, конечно, тема войны. Попытка исследования войны (по крайней мере у меня) есть явный отклик на то, что происходит сейчас с Россией. Она усиливается."

И пусть к империям я отношусь равнодушно, роман достойный.
black_marya: (чюрленис)
The truth is, I write religious fiction, though the phrase causes people to pale around the gills. Clearly fantasy and horror are often about the fundamental problems of existence. Horror itself is very often religious in its roots.
Where else can you credibly deal with the absolutes of good and evil or probe life beyond the grave? Where else can characters converse with the dead? Those are the same tools of the metaphysician...

The distinction I make between the message-carriers and the message itself is very strong. Priests don't come out very well in my books, but the underlying mythologies - the idea of redemption, the idea of having someone to die in order to save, the idea of non- judgmental love and so on - are themes that come up over and over again in my work. But I don't write cynically about the message. I write cynically about the agents. The vocabulary of the fantastique generally is shot through with religious underpinnings of various kinds. You don't have to be Sherlock Holmes to realise that, encoded in a lot of fantasy, science fiction and horror are the large problems which once would have vexed theologians. But the anxieties we feel are not addressed from the pulpit any longer. Well, they are addressed from the pulpit, it's just that there's nobody in the pews. So we look elsewhere.

...I'm a believer in the sense that Blake was a believer. I'm a believer in the sense that I take the Bible as something which is available for very private interpretation, and that interpretation may not sit well with conventional interpretations. The material is there for investigation and investigation on an intimate level. Its lessons, its wisdom, its serenity, its good sense, its absurdities and malice - it's very malicious at times - are all part of what makes it remarkable. So I suppose my reading of it means I've ended up as a strange kind of believer.
black_marya: (Default)
CB: You know, some of the books are in as many as 23 languages. The Russian response to these books is passionate. The Korean response to these books is passionate. A lot of that is to do with, I believe, a kind of mythic commonality. Something which proves Jung right. That the images which move us at root are common whatever culture you live in. There are Eden stories and there are flood stories and there are crucified god stories. And there are stories of animal spirits, there are stories of journeys taken into fantastic cities and so on and so forth across the planet.

One of the things I try to do in my fiction is strip it of particulars. Like there are no references to what kind of cigarettes people smoke. What kind of booze is going down their throats. There are very few references to movies. I hate it when writers stoop to, as I see it, something which is so particular that it's almost as if they're making a cultural reference to give you shorthand to the feeling.

Read more... )
black_marya: (читаю)
Do you put much of your childhood in your books? No, very rarely, for two reasons. First because it would be what I always derisively call ‘a loving re-creation of childhood’ – an adult exercise in nostalgia – where children are entirely forward-looking. It does not interest most children in the least what their parents or grandparents did as children – most of them would be surprised to find that the adults they know ever were that young. They have no historical sense and can’t wait to grow up. I think it is this futurewards orientation that I find most congenial about children’s minds; but a lot of substandard didactic writers do nevertheless insist on writing books about ‘growing up’. When I meet these kind of books, or those of the ‘loving re-creation’ school, I must confess that I reach for my gun. This is absolutely not the right approach.

Read more... )
black_marya: (чюрленис)
Есть люди, у которых всегда можно найти утешение в тяжелую минуту. Иногда ты с ними никогда даже не был знаком. Вот такой и была Диана Уинн Джонс.

Сегодня я повешу здесь воспоминания о ней, а завтра перечитаю что-нибудь из ее книг.

Из блога Нила Геймана... )
black_marya: (чюрленис)

Writers have long found that doppelgangers speak to our sense that there are unresolved tensions between opposing sides of our nature. Mistaken is peppered with references to classic works such as Poe’s short story “William Wilson”, about a man who is frightened to death by his double, but for Jordan the idea of the doppelganger evokes emotions more subtle than fear.

“I’ve never understood this fevered kind of madness in these doubles stories that the narrator seems to enter into, and the writer… The bundle of emotions I talk about in this novel, I know them very well, it’s more of a kind of nagging suspicion, a sense that you haven’t really lived your own life, that you haven’t lived the life that you should have.

“This is about a very real sense of loss. That’s far more satisfying to write about.

Из этого интервью Нила Джордана.
black_marya: (чюрленис)
Баркер определяет жанр, в котором пишет не как хоррор, а как метафизическую фэнтези. Когда сама я билась подобрать определение его книгам я, кажется, говорила "философская" или "мистическая", но тут же была вынуждена делать оговорки. "Метафизическая" - это правильное слово.

Поэтому даже роман "Великое и тайное шоу" (переведенный на русский как "Явление тайны"), показавшийся мне самым шокирующим и страшным из всех прочитанных мною книг Баркера, не совсем триллер. Он об ужасе, да, но этот ужас не имеет материального воплощения. Почти...

Это книга про мечты и про сны. И для меня самое страшное в романе - когда они обретают плоть, переплавляя и само человеческое тело в собственное подобие.

Баркер говорит: "Действие романа в основном - я бы сказал, на 90% - разворачивается в реальном мире... Но вы ведь знаете, какова моя реальность. Моя реальность ежеминутно открыта для трансформаций и преображения - это мир, томимый призраками и видениями, осажденный чудесами и демонами, и они могут нахлынуть при малейшем попущении... В "Книгах Искусств" меня поглощает мысль о спектакле, разыгрывающемся в сновидениях, - о том, что происходит с нами в течение 25 лет жизни, пока мы спим и видим сны. Ведь человеческая психология так сложна. Мы непрестанно рассказываем самим себе истории. А история, рассказанная в "Великом и тайном представлении", оказывается созвучной и миру за пределами сна. Другими словами, в первой "Книге Искусств" нам мельком (ведь неоглядная часть истории еще впереди) открывается понимание того, что сон - это дверь, а сны и мечты - нечто большее, чем обыденный вымысел, которым люди тешат себя. Сны включены в матрицу мифологем, и поэтому так захватывают меня - в них можно отыскать ключ к спасению. Вот поэтому я люблю и ценю подобные истории - как руководство по выживанию."

"The bulk of the book - I would say 90% - takes place in the real world. Only 10% takes place in Quiddity. But you know what my reality is like. My reality is open every minute to transformations, to transfigurations - a ghost haunted, vision haunted world in which magic and demonic doings can erupt at the slightest invitation... What preoccupies me in The Art is the idea of the dream show, what happens to us in the 25 years of our lives when we sleep. Our psychologies are so complex. We are telling stories to ourselves all the time. In the Great And Secret Show, the story is one which turns out to have a relevance beyond the realm of sleep. In other words, what we discover in the first book (albeit briefly, because there's a huge story yet to be told) is that sleep is a door, that dreams are more than casual fictions we whip up for our own delectation. Dreams are part of a matrix of mythologies where we are given clues for our survival and that intrigues me immensely. It's one of the reasons I love this kind of fiction. I value it because it's a manual for survival."

Но Баркер неоднозначен, и то, что воплощало неизъяснимый ужас, может обернуться благодатью... ведь речь идет о человеческом бытии. Поэтому в последних строках романа боль и радость сплавлены в единое томление:

Они стояли на краю озера, но, конечно же, это был не Мичиган. Это была Субстанция. Мысль о ней причиняла боль. Так болит всякая живая душа, когда ее коснется тихий шепот моря снов. Но они, видевшие это море наяву и знавшие, что оно реально, чувствовали боль резче и острее.
До рассвета оставалось недолго, и с первыми лучами солнца они отправились спать. Но пока свет не рассеял чары воображения, они стояли в темноте и ждали со страхом и с надеждой, что то, другое, море позовет их на свои берега.
black_marya: (чюрленис)
В соответствии с фундаментальным учением Плутеро Квексоса, самого знаменитого драматурга Второго Доминиона, в любом художественном произведении, сколь бы ни был честолюбив его замысел и глубока его тема, найдется место лишь для трех действующих лиц. Для миротворца – между двумя воюющими королями, для соблазнителя или ребенка – между двумя любящими супругами. Для духа утробы – между близнецами. Для Смерти – между влюбленными. Разумеется, в драме может промелькнуть множество действующих лиц, вплоть до нескольких тысяч, но все они не более чем призраки, помощники или – в редких случаях – отражения трех подлинных, обладающих свободной волей существ, вокруг которых вертится повествование. Но и эта основная троица не сохраняется в неприкосновенности – во всяком случае, так он учил. С развитием сюжета три превращается в два, два – в единицу, и в конце концов сцена остается пустой.
Так начинается "Имаджика" Клайва Баркера... и на протяжении романа, то те же самые, то новые, будут возникать и распадаться эти треугольники. Зеркальные отражения или иллюзии, симметрия или единство противоположностей. Живая геометрия романа вскоре уже не будет поддаваться определению. Великий сюжет, история миров и богов... история, которая пожирает своих героев. И в конце концов сцена остается пустой.

Роман противоречивый, но все же сплавляющий воедино столь многое... )
black_marya: (лис)
Есть у меня странная идиосинкразия - я не люблю стилизации и литературной обработки. Кроме тех случаев, когда я ее обожаю. При этом грань непредсказуема, пожалуй, для любого, кроме меня самой. Я обожаю Нила Геймана, Умберто Эко, Томаса Манна... но  бросила, не дочитав, Михаила Шишкина, с отвращением вспоминаю Бориса Акунина, "Лавинию" Ле Гуин, не испытываю чрезмерно теплых чувств к "Баудолино"... не говоря уже о девчачьих пересказах сказок типа "Востока" Эдит Патту (повелась на красивую обложку) и "Goose Girl" Shannon Hale (мне попался в букинисте сигнальный экземпляр, не могла не цопнуть). Хотя к пишущей в том же жанре Juliet Marillier  я отношусь вполне благосклонно, а Catherynne Valente и вовсе нежно люблю.

Объяснить, в чем разница между этим люблю-нелюблю, я не могу (и собственно надеюсь, что кто-нибудь сформулирует за меня). Но что безотказно отталкивает, так это: ходульные персонажи, чрезмерная серьезность и несбалансированность или несовместимость жанров. (Так в "Баудолино" мой организм отказывается воспринимать смесь рыцарского романа и гротеска в духе "Гаргантюа и Пантагрюэля").

Ну и примерно об этом, мне кажется, пишет Урсула Ле Гуин, когда сетует на то, что фантазия превратилась в товар и «рисковать» больше не желает:
«она более ничего не изобретает и не импровизирует, но, напротив, старательно имитирует и упрощает. И всё чаще старинные сказки и легенды лишаются своей изначальной интеллектуальной и этической ценности и сложности, активные действия героев превращаются, по сути дела, в насилие, сами герои — в тупых марионеток, а изрекаемые ими истины — в сентиментальную пошловатую банальность. Герои размахивают своими мечами, лазерами, волшебными палочками совершенно механически, стремясь лишь добиться цели и получить искомую выгоду — в точности как комбайн в поле, старательно, до последнего колоска, убирающий урожай. В высшей степени странные, если не сказать тревожные, даже аморальные действия почему-то оправдываются, их всячески стараются представить понятными и безопасными. Истории, в которые рассказчики некогда вкладывали всю душу, механически копируются и оснащаются стереозвуком. Народная мудрость низводится до положения детской игрушки, сделанной из яркой пластмассы, широко разрекламированной, проданной, сломанной, починенной… Да и вообще легко заменимой на новую.
И главное, на что рассчитывают подобные упростители фантазии (и нещадно эксплуатируют это) — на мощную, почти немыслимую силу воображения читателя, ребёнка или взрослого, способную вдохнуть жизнь даже в мёртвые предметы «сказочной индустрии», во всяком случае, в некоторые из них и хотя бы ненадолго».
black_marya: (человеческое лицо)
Кусок из отзыва Ле Гуин о "Сказаниях Земноморья"...

"Мораль" фильма показалась мне отчасти тяжеловесной: слова о жизни и смерти, равновесии и прочем часто взяты из книг довольно точно, но не вытекают из действия и из личности героев, как там. С какими бы благими намерениями они ни давались, сюжет и персонажи не содержат в себе этой морали. Она не "заслужена". В результате получается нравоучение. В трех первых книгах о Земноморье есть назидательные куски, но мне не кажется, что они до такой степени выпирают из текста.
Этика книг в фильме потеряла четкость. Например, отцеубийство Аррена ничем не вызвано, выглядит режиссерским произволом; что его совершила тень или темная сторона личности, сообщается поздно и неубедительно. Почему мальчик раздвоен? Никаких объяснений. Идея взята из "Волшебника Земноморья", но там мы знаем, откуда взялась тень, почему она преследует Геда, а под конец понимаем, кто эта тень. От внутренней темноты нельзя отмахаться волшебным мечом.
В фильме же все зло удобным образом вынесено вовне, в отрицательного персонажа Паука, которого можно просто убить и решить все вопросы.
В современной фантастике (и у писателей, и у правительств) убийство людей - самый распространенный выход в так называемой борьбе добра со злом. Мои книги не сводимы к этой системе понятий и не дают простых ответов на упрощенческие вопросы.


Apr. 21st, 2010 01:24 pm
black_marya: (Default)

Из интервью с Нилом Гейманом... хотя в кои-то веки не суть, что с ним...

I read a lovely interview yesterday in Locus with Lois McMaster Bujold in which she says that Teresa Nielsen Hayden, who is an editor at Tor, once told her that the big problem with authors is you can't train most of them. We don't train very easily because we're like otters. You know, a dolphin you can train. You can say, "Do this, and you'll get a fish." With an otter, if it does something cool and you give it a fish, next time it will try and do something cooler.

Кажется, в этом разница между графоманом и писателем...

black_marya: (чюрленис)
Совершенно невероятная книга, открывающая необъятные видения рая и ада и смерти и творения... но камерная, интимная, человечная.
I wanted the main character, Cal, to have such an extraordinary experience on his entry into the world that we, through that experience, would understand for the rest of the book that this was a world worth saving, you know? Now, had he gone into that world, picked up an enchanted sword and chopped goblins to pieces, I would have thought, 'Fuck it... Who the fuck cares? What's the use of preserving that?'
Неописуемая... иллюзии могут обернуться реальностью, а реальность - выдумкой... девица станет драконом, а дракон - павшим рыцарем... ангел - смертным ужасом... или все же ангелом...
There is no first moment; no single word or place from which this or any other story springs.
The threads can always be traced back to some earlier tale, and to the tales that preceded that: though as the narrator's voice recedes the connections will seem to grow more tenuous, for each age will want the tale told as if it were of its own making.
Thus the pagan will be sanctified, the tragic become laughable; great lovers will stoop to sentiment, and demons dwindle to clockwork toys.
Nothing is fixed. In and out the, shuttle goes, fact and fiction, mind and matter, woven into patterns that may have only this in common: that hidden amongst them is a filigree which will with time become a world.
It must be arbitrary then, the place at which we chose to embark.
Somewhere between a past half forgotten and a future as yet only glimpsed.
Книга о потерянном рае... но не о добре и зле, а о человеке...
I don't believe some abstract evil is screwing our lives up, we screw up our own lives. Other human beings screw our lives up for us and we sometimes aid them by voting for them. I don't believe there's some great malfeasance that means us nothing but harm. Chance, circumstance, accident, but mainly human malice are what bring us down. 
И при всей переменчивости обличий добра и зла - искренняя и нравственная...
И, несомненно, аллегория... но и живое воспоминание, человеческое чувство и подлинная история.
Книга масштабно задуманная... единственная напомнила мне Властелина колец... (хотя эта история выстроена совсем не так, как та история, которую стремился воссоздать Толкиен...) но всего лишь обрывок, недосказанный фрагмент...
Weaveworld is full of unrequited enquiries. <...> For all its length and elaboration, the novel does not attempt to fill in every gap in its invented history. Nothing ever begins, its first line announces; there are innumerable stories from which this fragment of narrative springs; and there will be plenty to tell when it's done. Though I get requests aplenty for a sequel, I will never write one.
Книга о потерянном рае... но вовсе не о Боге, ангелах, религии...
Здесь все навсегда связано с  человеком. Даже творение и гибель миров... That which is imagined need never be lost. Разрушить то, что любил, а затем возненавидел - свой потерянный рай,- можно только разрушив себя самого. Если для уничтожения Страны Чудес нужно пролить кровь, это всегда - твоя кровь...
Книга современная... но питающаяся легендами и переосмысленной в ходе человеческой истории религией. И непреходящая.
Tales of Paradise Lost are central to our culture, of course; we are all exiles from some place of bliss...
The longing for the other place. Yes, obviously that intention was there from the beginning... the feeling is that there is a home which is even more fundamental than the home where you were born, that maybe we have, prenatally, an image of Eden, or of a perfect place, or a place where we may be perfectible.
We live, it seems to me, in a society in which meaning is being drained away, in which metaphysical significance is under siege…150 years ago, our sense that the world was a watch and God was the watchmaker would have been very strong. Now, we... are born into a world in which the atom bomb exists... in which AIDS is rampant. We live in a world in which fear and anxiety are commonplace. On one curious level, one of the ways that people have responded to this high level anxiety is not to search. I don't see a massive explosion of genuine metaphysical enquiry, I see Jonestown kind of things; I see cults and eruptions of California-ese… Relating that to the fears that I have and the hope that I have, my fears are finely related to the death of meaning... One of the things that 'Weaveworld' is about is meaning being frail in the world, a frail thing subject to forgetfulness. The major theme of 'Weaveworld' above all is memory. It's about how you hold on to something that you had when you were a child, the knowledge you had as a child, how we as a species hold on to a kind of optimism which we remember. How we have a memory of Eden, a 'race' memory, a subconscious memory of Eden.
What I'm trying to do in this book is make a fantasy about why we want fantasy.
black_marya: (читаю)
Помню окно в фермерском доме в Северном Уэльсе, у которого был подоконник из побеленного камня, такой глубокий, что я до шести лет умещался на нем целиком и сидел, подтянув колени к подбородку. Из этого потаенного места мне открывался вид на яблоневый сад за домом. В то время сад казался мне большим, хотя, оглядываясь назад, я понимаю, что там было не больше двадцати деревьев. В жаркие дни после полудня фермерские кошки, утомленные ночной охотой, приходили туда подремать, а я высматривал в высокой траве яйца, оставленные заблудившимися курами. За садом была невысокая стена, поросшая старым мхом, за стеной — широкий колышущийся луг, где паслись овцы, и совсем уже вдалеке таинственно синело море.

Понятия не имею, несколько эти воспоминания соответствуют действительности. С той поры, когда я мог поместиться в оконной нише, прошло почти сорок лет. Фотографии, сделанные моими родителями в то далекое лето, все еще смотрят с ветхих страниц их фотоальбома, но они маленькие, черно-белые и не всегда четкие. Есть даже пара снимков со спящими кошками. Но нет ни сада, ни стены, ни луга. И окна, на котором я сидел, тоже нет.

Возможно, на самом деле не так уж важно, верны ли мои воспоминания; важно то, как сильно они меня трогают. Я до сих пор вижу это место во сне, а когда просыпаюсь, явственно помню каждую деталь. Запах ночника, который мать ставила на комод в моей спальне, тени под деревьями, тепло и тяжесть яйца, найденного в траве и доставленного на кухню, словно драгоценное сокровище. Эти сны представляют все доказательства, которые мне нужны. Я уже был там однажды, безгранично счастливый. И я верю, что окажусь там снова, хотя не могу объяснить, каким образом.

Того фермерского дома больше нет, кошки умерли, сад выкорчевали. Но я все равно попаду туда.

*  *  *
Если вы уже прочитали книгу, вы уловили сходство ее идей с этим отрывком автобиографии. Да, конечно, в романе говорится и о магии, и о пустых обещаниях, и об ангельском суде, однако суть истории в том, что герои вспоминают — или не могут вспомнить — увиденный мельком рай.
black_marya: (Default)
24 и 25 марта, вчера и позавчера, в Москве был Нил Гейман, которого я давно и нежно люблю. И именно поэтому на его прощальное напутствие - советовать его книги друзьям и знакомым, - я не откликнусь. Уже всем подругам и посоветовала, и дала почитать, и подарила...

Чтобы не преследовать его в одиночку, как маньячка бальзаковского возраста, я позвала подруг, но затем все смешалось и не получилось, как было задумано. Наверное, к лучшему. С любимыми книгами и авторами (как впрочем и друзьями) я предпочитаю оставаться вдвоем. А одиночество в толпе - и вовсе единственный способ оставаться собой. И только если ты одна, тебя может найти удача и ты сможешь подписать книжки (дважды)))) в огромной толпе -  в первые же 10 минут!
Собственно, так же случайно-удачно... Я совсем забыла об этом посвящении и даже открыла книгу на другой странице для автографа, но Нил перевернул страницу и теперь у меня теперь под этим:
Сами знаете, как это бывает. Выбираете книгу, открываете на странице с посвящением и обнаруживаете, что снова автор посвятил свое детище кому-то еще, а не вам.
Но не на сей раз.
Потому что мы еще не знакомы, или знакомы лишь шапочно, или просто без ума друг от друга, или слишком давно не виделись, или состоим в отдаленном родстве, или никогда не встретимся, но тем не менее надеюсь, всегда будем думать друг о друге с нежностью…
Эта книга для вас.
Сами знаете, с чем, и скорее всего знаете, за что.
- неразборчиво подписано синим маркером... love, Neil Gaiman. Так случайно-удачно сбылось то, о чем я мечтала с тех пор, как впервые открыла "Anansi boys".

 А вообще встречи с (любимыми) писателями штука странная: так о многом хочется поговорить, но невозможно. И о чем задавать вопросы? О всякой ерунде... - а нафиг надо. Или о книгах - а там и так все написано. Читать надо внимательнее.  Своих вопросов я не задавала, чужие казались глупыми: ну разве это интересно, что он думает про Гаррисона, Шекли, Алана Мура, Пратчетта, Бёртона и кого-то там еще?!! Но зато если просто послушать... у него, кстати, замечательный голос... и он дивно пародирует того же Алана Мура. И требует от переводчика, чтобы тот не ленился и тоже говорил особым голосом для Алана. (Потом сказал, что  "he's been in Moscow for 26 hours, but the interpreter doing Alan Moore's voice is the brightest highlight so far")))

И хотя он не говорил ничего такого, что не было написано где-нибудь еще - в книгах, в блоге, в другом интервью - и практически теми же словами (ну разве что чуть-чуть подробнее), все как-то сразу срослось и стало по-новому, по-человечески близким и понятным.

Вот они не произнесенные вслух ответы, на не заданные мною вопросы... read much much more )


black_marya: (Default)

September 2013

234 5 678


RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

  • Style: Delicate for Ciel by nornoriel

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 01:51 am
Powered by Dreamwidth Studios