black_marya: (читаю)
Книжка Эрин Моргенштерн на самом деле называется "Ночной Цирк", но мне больше нравится это второе название... цирк сновидений, цирк мечтателей. Открывается она цитатой из Оскара Уайльда - "Мечтатель - это тот, кто лишь при свете луны сумеет найти свой путь, и воздаяние его в том, что он увидит рассвет прежде всего мира".
А под занавес звучит, конечно же: "Окончен праздник. В этом представленье / Актерами, сказал я, были духи. / И в воздухе, и в воздухе прозрачном, / Свершив свой труд, растаяли они. - / Вот так, подобно призракам без плоти, / Когда-нибудь растают, словно дым, / И тучами увенчанные горы, / И горделивые дворцы и храмы, / И даже весь - о да, весь шар земной. / И как от этих бестелесных масок, / От них не сохранится и следа. / Мы созданы из вещества того же, / Что наши сны. И сном окружена / Вся наша маленькая жизнь."

Книга совершенно упоительная. И разве важно, насколько серьезна и глубока книга, если от нее настолько не хочется отрываться, если в нее так легко войти и так чудесно затеряться. Она раскрывается всем органам чувств: осязается ткань (ткань повествования, ткань взлетающего платка фокусника, облака, лед и пламя); цвета - на фоне черно-белой гаммы, в которой оформлено и повествование, и сам цирк - горят кровью, переливаются и преображаются; запахи сладкого костра, карамелизированных яблок, корицы и какао наполняют ночной воздух и ароматы чужих воспоминаний наполняют бутылочки, колбочки, сундучки...

В ней есть многое из того, в чем от книги к книги я нахожу себя, - временные пласты, набегающие друг на друга, словно волны, неразывная связность мира для братьев, двойников, любовников, тень смерти... ну вспомните хотя бы историю Мерлина и Нимуэ. Если поверите моему совету и прочтете (думаю, рано или поздно роман переведут) - вспомните непременно. 

Ну и не случайно на первой же странице автор напоминает своему читателю этимологию слова цирк - "круг", "кольцо". Цирк создается замечательными мастерами, настоящими волшебниками, в их замкнутом кругу он живет каждый день, с ними он ездит по всем уголкам мира, появляясь неожиданно, открываясь только ночью. Цирк служит ареной для соревнования двух магов (или иллюзионистов?), и это соперничество вошло в их кровь и плоть, определив их судьбу с того момента, когда наставники надели им на руки кольца в знак принятого пари, в знак начала представления.
black_marya: (человеческое лицо)
It was important that everything [in Mister B. Gone] be contained within the words. In fact at one point somebody suggested I do some illustrations, and I said, 'Christ, no. Absolutely not!' This is about characters who live in our imaginations, conjured through these words. I don't want to do anything that could compromise that conjuring... [It's] exactly the opposite of Abarat. This is a book about 'The Word'. Where 'The Word' comes from; where 'The Word' goes; what 'The Word' can achieve; and what 'The Word' can fail to do.
It's a completely different kind of writing from third-person, because when you're constructing a narrative that way, it's a different kind of language you're using. Botch's language is particular to himself. He's not one for highfalutin terms. He speaks in basic, short sentences. The kind of language I used in Imajica, for instance, which was long sentences with many clauses in them and lengthy, dense paragraphs, was totally unwanted here. What I needed was Botch's simple, demonic voice.
I wrote it in a sort of madness. Once I started, I couldn't stop. It was strange, it was very strange. I even suspended painting for a while, which I haven't done for a long time and was not good for me physically. I actually keep fit by painting four hours a day. And it wasn't good to suspend that. But Jakabok, dammit, called me back to the page. Even when I was weary, I couldn't shut him up; he was there in my head. I knew what the next sentence was, always, always...


Увы, книга оказалась "не моя", прежде всего по стилистике, наверное... но я сознательно не стала погружаться в нее с головой, что лишило голос рассказчика его притягательной, демонической силы и власти напугать, ранить, заставить задуматься.
black_marya: (задумчиво так)
Не могу отделаться от странной ассоциации - фильм "Кояанискатси" остро напоминает книги Орсона Карда из серии про  Эндера. Наверное, в таком взгляде - взгляде, кинематографически выделяющем и создающем дихтомии... свое и чуждое, большое и малое, общее и частное... каждую из которых человечество пытается как вместить в себе, так и преодолеть; - взгляде, беллитристически выписыващем и сближающем протвоположности к единому,  - есть нечто истинное... И все же смотреть так - долго - тягостно, и кружится голова... (Кояанискатси (ko.yaa.nis.qatsi) на языке индейцев хопи означает: 1. сумасшедшая жизнь; 2. жизнь в беспорядке; 3. жизнь вне равновесия; 4. разрушение жизни; 5. состояние жизни, которое диктует новые условия существования).  А ведь между этими крайностями прорастает прекрасное, игнорируемое социальным философом, не общее, а частное, дивное и хрупкое, которое нельзя не заметить, пока взлядываешься в свет и тьму.
black_marya: (лис)
Во время волнений Шотландии Фергюссон сбил с ног старика Макферсона одним ударом. Как могло получиться, что сигара застряла у старика в ноздре, если у Фергюссона не было палки, а Макферсон курил трубку?

Загадко приснилось мне во сне, разгадать я ее не смогла и уже хотела попросить ответ, но проснулась...

Ваши версии, а?
black_marya: (читаю)
Название этой книги Кэрол Берч обманчиво. Я ожидала что-то в духе "Воды слонам" Сары Груэн. Викторианская Англия, зверинец, экспедиции в поисках новых зверей.

Нет, все это есть. И Викторианский Лондон описан бесподобно, со всем его зловонием, будничностью, женскими судьбами, вписанными в узкие рамки нищеты и необходимости так или иначе заработать кусок хлеба. Где-то рядом живет беспокойной жизнью порт и где-то незримо присутствует море, маня в даль мальчишек и мужчин, дыша солеными ветрами. Здесь есть одновременно и узость и широта горизонта: загроможденные предметами лавки, заморские звери, слухи о драконе Комодских островов. В портовом районе - все рядом, все смешано. Сама история - второе рождение героя, Джаффи Брауна - начинается, когда он, еще мальчишка, встретился лицом к лицу с тигром на Рэтклифф-хайвэй. Видение поэтическое, мистическое. "Тигр, о тигр, светло горящий в глубине полночной чащи..." (И документально подтвержденный случай).

Звери в романе, мне кажется, - как маргиналии на карте или старшие арканы в таро - предвестники судьбы, аллегории стихий, знаки смерти. Struck between a mad God and merciless nature? What a game.

Книга, и судьба героев - жестока. Но мистика и поэзия остаются до самого конца, не делая ее милосерднее. Только притягательнее. Так жестоко и бесконечно притягательно море, которое шумит и зовет в него вернуться.

UPD )
black_marya: (чюрленис)
Баркер определяет жанр, в котором пишет не как хоррор, а как метафизическую фэнтези. Когда сама я билась подобрать определение его книгам я, кажется, говорила "философская" или "мистическая", но тут же была вынуждена делать оговорки. "Метафизическая" - это правильное слово.

Поэтому даже роман "Великое и тайное шоу" (переведенный на русский как "Явление тайны"), показавшийся мне самым шокирующим и страшным из всех прочитанных мною книг Баркера, не совсем триллер. Он об ужасе, да, но этот ужас не имеет материального воплощения. Почти...

Это книга про мечты и про сны. И для меня самое страшное в романе - когда они обретают плоть, переплавляя и само человеческое тело в собственное подобие.

Баркер говорит: "Действие романа в основном - я бы сказал, на 90% - разворачивается в реальном мире... Но вы ведь знаете, какова моя реальность. Моя реальность ежеминутно открыта для трансформаций и преображения - это мир, томимый призраками и видениями, осажденный чудесами и демонами, и они могут нахлынуть при малейшем попущении... В "Книгах Искусств" меня поглощает мысль о спектакле, разыгрывающемся в сновидениях, - о том, что происходит с нами в течение 25 лет жизни, пока мы спим и видим сны. Ведь человеческая психология так сложна. Мы непрестанно рассказываем самим себе истории. А история, рассказанная в "Великом и тайном представлении", оказывается созвучной и миру за пределами сна. Другими словами, в первой "Книге Искусств" нам мельком (ведь неоглядная часть истории еще впереди) открывается понимание того, что сон - это дверь, а сны и мечты - нечто большее, чем обыденный вымысел, которым люди тешат себя. Сны включены в матрицу мифологем, и поэтому так захватывают меня - в них можно отыскать ключ к спасению. Вот поэтому я люблю и ценю подобные истории - как руководство по выживанию."

"The bulk of the book - I would say 90% - takes place in the real world. Only 10% takes place in Quiddity. But you know what my reality is like. My reality is open every minute to transformations, to transfigurations - a ghost haunted, vision haunted world in which magic and demonic doings can erupt at the slightest invitation... What preoccupies me in The Art is the idea of the dream show, what happens to us in the 25 years of our lives when we sleep. Our psychologies are so complex. We are telling stories to ourselves all the time. In the Great And Secret Show, the story is one which turns out to have a relevance beyond the realm of sleep. In other words, what we discover in the first book (albeit briefly, because there's a huge story yet to be told) is that sleep is a door, that dreams are more than casual fictions we whip up for our own delectation. Dreams are part of a matrix of mythologies where we are given clues for our survival and that intrigues me immensely. It's one of the reasons I love this kind of fiction. I value it because it's a manual for survival."

Но Баркер неоднозначен, и то, что воплощало неизъяснимый ужас, может обернуться благодатью... ведь речь идет о человеческом бытии. Поэтому в последних строках романа боль и радость сплавлены в единое томление:

Они стояли на краю озера, но, конечно же, это был не Мичиган. Это была Субстанция. Мысль о ней причиняла боль. Так болит всякая живая душа, когда ее коснется тихий шепот моря снов. Но они, видевшие это море наяву и знавшие, что оно реально, чувствовали боль резче и острее.
До рассвета оставалось недолго, и с первыми лучами солнца они отправились спать. Но пока свет не рассеял чары воображения, они стояли в темноте и ждали со страхом и с надеждой, что то, другое, море позовет их на свои берега.
black_marya: (человеческое лицо)
Очередная книга Баркера про море снов, отступив, оставила мне сломанную игрушку - странный вопрос: что же снится России?

Из стародавнего интервью Клайва Баркера: "Я хотел в "Книгах Искусств" сказать об Америке нечто такое, что мне, надеюсь, удалось рассказать об Англии в "Сотканном мире. Если в двух словах, книга - о Голливуде, сексе и Армагеддоне".
("Succinctly put, it's about Hollywood, sex and Armageddon. I wanted to do for America with 'The Art' what I hope I accomplished by setting 'Weaveworld' in England.")

Возможно поэтому, многое в книге показалось... чуждым мне. Начиная с псевдоидиллических декораций романа - маленький городок, американская мечта, налаженный быт, мелочная религиозность, - и заканчивая самой идеей Армагеддона. Собственно говоря, мне кажется, именно эта антитеза определяет мифологическую суть Америки. Не случайно, американцы снимают все новые и новые фильмы-катастрофы, а в остальном мире этот жанр не распространен и вовсе не потому, что требует огромного бюджета. Просто для европейского (и российского) сознания идея Армагеддона не является болевой... Я, конечно, плохой судья, так как это все - очень и очень не мой жанр, но единственный европейский роман об Армагеддоне, который я читала - это "Благие предзнаменования" Пратчетта и Геймана... что, собственно говоря, само по себе очень значимо - ведь это фарс.

Тема налаженности и скуки жизни, возможно, ближе европейцам, чем нам, но все же - другой полюс, а следовательно и вся мифотворческая динамика иная. Мне кажется, европейская антитеза - это рационализм и непознаваемое: хаос, бессознательное, фанатизм, безумие, эскапизм. Вот поэтому Америка - родина научной фантастики, а Англия - фэнтези.

Так что же снится России, какие ключи питают ее мифотворчество? Из полузабытых Стругацких, Бесов, Капитанской дочки и собственных страхов я сложила такую антитезу: обыденный деспотизм, маленькие человечки и бесовское начало русского бунта. И тот и другой полюс связывает одно - потеря смысла жизни.
black_marya: (читаю)
Про "Осиную фабрику" много писать не хочется. Роман не глубокий и не психологичный, а поэтому и не гуманистический. Но подспудно социальный и социалистический (да, я проверила свою догадку о политических взглядах Бэнкса по википедии). А главное, очень архетипический, а поэтому рисующий такую достоверную по ощущению и жутковатую по сути картину детства.

Кто из нас не играл, хотя бы мысленно, в Хозяина сущего, Плетельщицу судеб, Средоточие мира... игры разума, познающего себя и еще не знающего своих пределов. Игры одинокого ребенка, притворяющегося взрослым.
Герой Бэнкса - мальчик на пороге взросления, живущий в мире, отделенном от реального морем, одиночеством, заданными отцом правилами, полученным в детстве увечьем. (Но все это не важно, в романе герой не раскрывается как личность, ведь автор создает его как некий конструкт). Мир этот мифологичен.
Отец устанавливает свои правила игры, пытаясь казаться всезнающим. Именно с его подачи мальчик знает высоту, ширину, длину, площадь и объем почти любой части дома и всего, что в нем находится. В доме, как в замке Синей Бороды, есть только одна запертая дверь, дверь в кабинет отца.
Мальчик дает имена своим владениям - холмам, закоулкам, оврагам острова, на котором живет. И за каждым именем стоит своя история. А за всеми историями стоит первобытная, кровавая, языческая, глубоко психологичная, личная религия, требующая равновесия, симметрии и жертвоприношений.
Все это создает впечатление жутковатого "понарошку", так по-детски серьезно, с полной самоотдачей, не боясь ни крови, ни преступлений, наш герой ткет паутину своего мира, играет в войну, защищает свои рубежи.
В общем-то только этим роман мне и близок, намеком на ту детскую уверенность в том, что это твой мир и он живет по твоим правилам.
Роман в общем-то скучноват, несмотря на разнообразные ужасы и многочисленные расчлененные скелеты в шкафу... на чердаке, в подвале и повсюду.  Даже язык тяготеет к повторам и длиннотам. Мифологическое время не движется, оно открывается читателю в ритуалах и воспоминаниях. Развития и действия нет. Но есть налаженный механизм, Осиная Фабрика, завораживающая в точности исполнения и достоверности деталей, как, пожалуй, неплохой детектив. К сожалению, я с начала знала, что "убийца - дворецкий", но мне хочется думать, что эту загадку я бы и так разгадала.
black_marya: (чюрленис)
Если пытаться в двух словах объяснить грозную харизму книги Мариам Петросян "Дом, в котором..." - она не то, чем кажется. Чем бы она ни казалась.

Снились ли вам когда-нибудь такие невероятные, наполненные истинностью и жизнью и чудом сны, что невольно думалось: не хочу, никогда не хочу просыпаться?.. И как только всплывала эта мысль, это желание удержать сон голыми руками, он сразу неуловимо менялся, словно наполняясь гнилостной отравой... Просыпались вы в холодном поту, и сердце то ли ноет от пережитого ужаса, то ли сладко щемит от утраты?

Сон... Наверное, более точного слова я не найду. Эта книга - сон, именно такой жуткий и прекрасный... Но это лишь  ощущение, которое я пытаюсь ухватить голыми руками.

А если начинать сначала... Книга - о школе-интернате для детей калек. Это и есть Дом.

Дом стоит на окраине города. В месте, называемом Расческами. Длинные многоэтажки здесь выстроены зубчатыми рядами с промежутками квадратно-бетонных дворов — предполагаемыми местами игр молодых «расчесочников». Зубья белы, многоглазы и похожи один на другой. Там, где они еще не выросли, — обнесенные заборами пустыри. Труха снесенных домов, гнездилища крыс и бродячих собак гораздо более интересны молодым «расчесочникам», чем их собственные дворы — интервалы между зубьями.

На нейтральной территории между двумя мирами — зубцов и пустырей — стоит Дом. Его называют Серым. Он стар и по возрасту ближе к пустырям — захоронениям его ровесников. Он одинок — другие дома сторонятся его — и не похож на зубец, потому что не тянется вверх. В нем три этажа, фасад смотрит на трассу, у него тоже есть двор — длинный прямоугольник, обнесенный сеткой. Когда-то он был белым. Теперь он серый спереди и желтый с внутренней, дворовой стороны. Он щетинится антеннами и проводами, осыпается мелом и плачет трещинами. К нему жмутся гаражи и пристройки, мусорные баки и собачьи будки. Все это со двора. Фасад гол и мрачен, каким ему и полагается быть.

Он непригляден и неуютен. Но это - Дом. В том забытом смысле (кто-то писал про книгу, что она "про страх жизни в коллективе. Вся эта тысяча страниц как некий немой укор сверхиндивидуальности – основе современного общества, и одновременно полное непонимание, что с ней делать с этой сверхиндивидуальностью) - "Нам целый мир - чужбина, отечество нам - Царское Село"...

Хотя и это не важно, как и не важно, что дети Дома - калеки, брошенные родными. Нет, обо всем этом написано, но книга не об этом. Как говорила в интервью сама автор:

На самом деле болезни и физические недостатки моих героев имеют значение лишь постольку, поскольку мне нужно было создать замкнутое пространство, живущее закрытой, скажем так, камерной жизнью, и обычная школа-интернат не дала бы мне такой большой «закрытости», так что сама тема инвалидов, «людей с ограниченными возможностями», не имеет здесь такого уж значения…

Это книга - о детстве... и искренняя и точная... Но мое детство было совсем другим, и щемящее чувство узнавания меня не посетило. Поэтому скажу снова чужими словами:

Автор заглянула в какие-то сокровенные уголки, видишь собственное отражение среди тумана, в который убегал, чтобы встретить чудовищ, среди ночных рассказов, после которых в ночи рождались легенды, среди игр, правил и кличек. Детство всегда остается самой светлой порой, каким бы тяжелым оно ни было. Дети, чьи родители далеко, исчезли, умерли или предали – я играл с ними, у них всегда иной взгляд: цепкий, взрослый, серьезный, в нем мало тепла, он обращен вовнутрь. Эти дети словно с иных планет, их сердца под семью замками, под плитами обид и защит, и ключи к ним зачастую отданы неизвестным пространствам, куда многим вход заказан. Не понимаю, как она попала туда? Где подсмотрела эти рвущиеся на части души? И все же, несмотря на сотканные из слез дни, окунуться в детство – невероятный подарок… Хотя, казалось бы, никаких новых слов не изобретено - они уводят так далеко, что страшно вернуться.

"Дом, в котором..." как роман соткан буквально из воздуха. Здесь нет приключений и четкого сюжета, нет времени... это что-то вроде романа в письмах, собранного из будней, дневниковых записей разных обитателей Дома, из надписей на стенах, рисунков, снов, сказок, амулетов и даже самих кличек героев. Тем не менее все фрагменты складываются, и все шифры прочитыватся легко и недвусмысленно. Почти всегда. Язык и хорош и незаметен. (Как кто-то сказал, язык советских переводов с английского...) Книга прочитывается на одном дыхании.

Здесь нет времени. Нет завтрашнего дня. Только сегодня. Мифологизированы не только герои... Сфинкс, Слепой, Смерть, Ангел, Македонский, Лорд, Стервятник - это клички. И не только клички. Мифилогизировано и время. Оно течет не так как в окружающем мире, в Наружности. В Доме раньше срока ломаются все часы. В Доме есть Ночь Сказок и Самая Длинная Ночь,  а также Ночь Монологов и Ночь Снов. И возраст героев - относителен. Это и безвременье в котором живут несчастливые люди. И не только. "Там, если внимательно прочитать, можно понять, кто из них намного старше 16–17 лет, кто находится в этом возрасте, а кто вообще как бы молодым никогда и не был... "

И это безвременье - часть того, что делает Дом воплощением детства. Наружность, о которой говорить не принято, особенно в будущем времени, - это взросление. Мариам Петросян говорит, "у моих героев есть тот же комплекс, который есть и у меня, – они не хотят расставаться со своим детством. Собственно, вся книга про это. Не совсем, конечно, но по большей части их страх перед «наружностью» – это страх вырасти".

Время, когда Дом придется покинуть, - это Апокалипсис. Кровавый.

И поэтому роман кажется мне эсхатологическим. Он заканчивается, как заканчивается мир. Раз и навсегда. Нелогично или, точнее, алогично и словно против воли. В другом интервью Мариам Петросян так говорит об этом: "Не будь Курильщика ― самого нормального и обычного из моих героев, финал бы, наверное, вообще не состоялся. Все остальные персонажи сопротивлялись бы до последнего, как это вышло со Сфинксом. Так что осознанных возможностей для сиквела я не оставляла. Что-то такое мелькает в эпилоге, но это непредумышленно."

Я всегда любила романы о взрослении. Но не этот. Здесь именно что нет взросления и роста героев. Они не столько взрослеют, сколько меняют маски... клички, прически, грим, одежки, очки... Мутируют... И во всем этом куда больше символов, чем сути.

И важная часть Дома и его тревожащей харизмы - это его другая сторона... Серодомный Лес. Именно здесь маски намертво прирастают к лицу и становятся тайной сущностью. Видение рая? Возможно. Но не для меня. И все же именно Лес прорастает за пределы реальности, наполняя ее эсхатологической мифологией. Обещанием и проклятием.

Многие называют "Дом, в котором..." светлой книгой о дружбе и человечности. Для меня - это книга о Доме. Сумрачная книга. И авторское название ее - вовсе не "Дом, в котором...", а "Дом, который..." Дом, который навеки владеет душами своих воспитанников. Возможно, это прекрасно, а возможно, страшно.

(И это немного напоминает "Похитителя вечности" Клайва Баркера. Но его повесть - это притча, а книга Мариам Петросян - летопись. И посыл у них почти диаметрально противоположный. Так, впрочем, интереснее. Хотя по духу и звучанию правильнее было бы проводить параллель со Стругацкими).

UPD: к слову не пришлось, но здесь тоже очень интересный отзыв.

Ну и пусть здесь будет и список мальчаковых спален-стай, раз уж в бумажной книге его почему-то нет. )
black_marya: (чюрленис)
Проза Катерины Валенте, поэтичная, невероятная, гипнотическая, отталкивающая своей изысканностью и наполненностью... опутывает, затягивает...

Roads. Oh god, I cannot speak of it, but the Roads have filled me entirely, stuffed and crammed into every corner, oozing out of my body like icy caviar. They are my avenue-bracelets and my fat sapphire street chokers, my gold scarab short-cut armbands and my boulevard harem anklets, they are my cobblestone coin belts and my alleyway-agate earrings. Long Paths criss-cross my torso like ammunition belts, and the innumerable dead-ends pierce my breasts beautifully, hanging pendulously, swinging with laughter, slapping triumphantly against my bronzed belly.

Read more... )

 

Но здесь нет выверенного, назидательного безумия Алисы в стране чудес... только поиск себя, предназначения и пути, смерти и начала... необъяснимый эротизм безумия, сродства между началом и концом, палачом и жертвой, любовью и смертью... ороборос... 

Just as Maidens cannot help but eat anything they are offered, Beasts cannot resist the pull of Maidens, irrefutable and full.

Сюжета почти нет... но есть история... живая и странная. Искренняя и метафоричная. Текущая по венам, как яд... Главное, не послушаться авторского эпиграфа:

This is for you - the blame is yours.
Written on your skin
Spoken in your voice:
A glamour and a lie.

black_marya: (читаю)
Борюсь с собой и читаю "Безутешных" Кадзуо Исигуро, местами по диагонали, местами терпеливо. (Если не знаете, о чем я, можно посмотреть здесь). 

Тягучее ощущение кафкианского кошмарного сна, от которого невозможно пробудиться. В одной сцене герой даже оказывается в халате на голое тело на светском приеме. Но все же это не сон.

Детальность и безликость, присущие скорее жанру антиутопии. Так как в аннотации говорится, что место действия - безымянный восточноевропейский городок, преследует подозрение, что именно это ружье должно рано или поздно выстрелить. Но пока (я прочла 170 страниц из 535) ничего не происходит.

Повествование ведется от первого лица. И читая именно эту книгу, как никогда, я понимаю, почему я так не люблю подобную манеру повествования. Как ни странно, практически ничего не говорится о реакциях главного героя, ни о мотивации его поступков, ни о его внешности, ни о его мыслях. Мы даже имени его не знаем. И можем называть его только по фамилии, как в официальном документе, - Mr Ryder. И герой и читатель тонут в неотфильтрованном море информации об окружающем мире, лишенные привычных ориентиров. Это, конечно же, стилистический прием, намекающий на недуг, преследующий героя. Но и об этом я знаю только из рецензии на обороте обложки.

Но самое нестерпимое - занудство персонажей. Да, я знала, во что ввязывалась, я читала The Remains of the Day ("На исходе дня"), но там это занудство было квинтэссенцией характера и трагедией главного персонажа, дворецкого Стивенса. И само наше неприятие и непонимание обозначало конец эпохи. Но одно дело слуга, слепивший из себя идеал и стереотип собственной профессии. Но здесь - каждый персонаж, совершенно случайный встречный-поперечный, начинает грузить Райдера (и читателя впридачу) дотошным рассказом о себе, о соседе, да о чем угодно.  В общем, полное ощущение, что читаешь Смерть чиновника, снова и снова и снова, и опять, и без конца. Только почему очень важная персона мистер Райдер все никак не топнет ногой и не скажет: "Пошел вон!!!" Напротив, герой отличается патологической неспособностью сказать кому бы то ни было "нет".

Да и не смешно, ну ни капельки.

Вот что получается, если смешать английскую чопорность с японской дотошностью.

UPD: Дочитала. Короче, книжка, в которой все несносно много говорят, о том, как никто никого не слышит. А единственное подобие сюжета состоит в том, что в старике Бродском, юноше Гофмане (интересно, он специально придумал такие фамилии?!) и самом Райдере представлены как бы три разновозрастных ипостаси главного героя.

Profile

black_marya: (Default)
black_marya

September 2013

M T W T F S S
       1
234 5 678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

  • Style: Delicate for Ciel by nornoriel

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 17th, 2017 06:03 am
Powered by Dreamwidth Studios